Рэю Брэдбери исполнилось 90лет!

Самому известному фантасту в мире 22 августа исполнилось 90 лет. Автор книг «Марсианские хроники», «Вино из одуванчиков», «Канун всех святых», «Смерть - дело одинокое». Свой рассказ "451 градус по Фаренгейту" он напечатал в первых номерах журнала Playboy. От себя лично я хочу виртуально передать мои поздравления писателю и пожелать ему еще долгих лет и здоровья! Творчеством юбиляра я зачитываюсь до сих пор, фантастика  Брэдбери - мое любимое чтение с детства, правда!!! В сети я нашла несколько заметок про этот юбилей и хочу Вас познакомить с фрагментами интервью с фантастом Брэдбери, которые в разные годы публиковались в нашей печати. Два фрагмента-из 2004-2005гг. последние два- к нынешнему юбилею. 

Первое интервью Брэдбери российскому телевидению взял взял Дмитрий Дибров в рамках своего необычного телепроекта «проСвет» (http://raybradbury.ru/person/interview/2005_proSvet/). Встреча состоялась 4 октября 2005 года в Лос-Анджелесе дома у Рэя Брэдбери. И это интервью я публикую полностью:

"У порога этого ухоженного, но скромного по голливудским меркам дома стоит машина с говорящим номером F451. В этом доме вот уже 45 лет живет Рэй Брэдбери, основоположник научной фантастики. Однако далекое будущее и иные миры всегда были для Брэдбери не целью, а средством в постижении человеческой сущности, в исследовании природы любви, добра, ответственности, призвания. И сегодня давайте не спрашивать гения о планетах и ракетах. Взамен спросим определение самих основ нашего с вами земного бытия. 

И первый вопрос: в чем смысл жизни? 

А что такое Вселенная? Это большой театр. А театру нужна публика. Мы — публика. Жизнь на Земле создана затем, чтобы свидетельствовать и наслаждаться спектаклем. Вот зачем мы здесь. 

Если вам не нравится пьеса — выметайтесь к черту! 

Я — часть публики, я смотрю на Вселенную, я аплодирую, я наслаждаюсь. Я благодарен ей за это. А Вселенная говорит мне: подожди, то-то еще будет! Будет больше, чем ты можешь себе представить. Будет нечто удивительное, нечто невозможное. Так что гляди в оба, чтобы ничего не упустить. 

В ближайшие годы мы вернемся на Луну. Мы построим там базу. Мы полетим на Марс, обживем Марс, обоснуемся там на ближайшие пару сотен лет. А потом, надо думать, полетим на Альфу Центавра. 

А потом как здорово быть частью публики, замирающей от восторга, наблюдающей все это. 

И вот как часть этой аудитории могу заявить: что за скверную пьесу нам порой показывают! Надо полагать, что в эти-то самые ближайшие годы, о которых вы говорите, помимо всего, что должно вызывать аплодисменты, нам наверняка также покажут спектакли о горестях и бедах. Наверняка и на будущий сезон в репертуаре этого театра останутся и трагедии неразделенной любви, и драмы о тяготах и лишениях. Так не прикажете ли и здесь благодарно хлопать, сэр? 

Нужно принимать все. Каждый из нас проходит свою порцию испытаний. В конце концов, мы дойдем до смерти. Люди моего возраста умирают. Мне приходится признать это. Это входит в мою привилегию быть частью мироздания. И я говорю: хорошо, я умру. Люди стареют. 

Но вот штука: я прихожу домой с поминок и пишу пьесу, или книгу, или короткий рассказ, или поэму. И смерть меня так просто не прихватит. Разве только Господь съездит мне по затылку бейсбольной битой. Понимаете ? 

Каждое утро я просыпаюсь и говорю: это прекрасно! У меня то же чувство, что в двенадцать лет. Вот тогда я посмотрел на волоски, покрывающие руку, и подумал: «Позвольте, я ведь жив! Вот она — жизнь!» И в двенадцать лет я сказал себе: «Ты жив, ты жив — разве это не здорово?» 

Поэтому надо принимать всё — все горести, самую смерть. Они есть. Но с другой стороны, есть и все чудеса любви, а одно это уже способно уравновесить всё остальное. 

Я впервые влюбился в девятнадцать. Я вернулся домой вечером, заперся в ванной и заорал в потолок: «Господи, пусть бы каждый был так счастлив, как я сейчас!» 

Моя мама подлетела к двери, говорит: «Рэй, что случилось? Тебе плохо?» А я сказал: «Мне очень хорошо, мама, мне очень хорошо». 

Вот так все устроено: минуты испытаний сменяются мгновениями высшей радости. 

Первые годы моего брака были годами вдохновения. Это был взрыв! Упоительное сумасшествие. 

Конечно, так не может длиться всю жизнь. Любовь стихает, вы становитесь друзьями. Но навсегда в памяти остался взрыв первых лет, когда ты говорил: «Слава тебе господи, что я жив и что я все это чувствую». 

Откуда Вы все это знали в молодости, ведь Вы написали «Вино из одуванчиков», лет в тридцать? 

Да, двадцать девять — тридцать. 

Вот откуда вы всё это знали смогли передать мудрость зрелости, будучи совсем молодым человеком? 

Я пишу так, как великие французские живописцы, которые создавали свои полотна, нанося на холст точки. 

Пуантилизм. 

Ну да, пуантилизм, да. Ты просто наносишь отдельные точки, а потом они складываются в картину. Когда приступаешь к полотну, ты не видишь целого. Ты кладешь отдельные точки. Одну, потом другую. Потом третью. Наконец, отходишь — глядь, а точки-то сложились в картину. И ты говоришь себе: «Черт возьми, кажется, ты сделал неплохую картину!» А ведь все начиналось с одной-единственной точки. 

«Вино из одуванчиков» началось с того, что я написал маленький пассажик о крылечках американских домов. А вторая точка — рецепт, как делать вино из одуванчиков. Его вырезал мой дед из одного журнала, когда мне было три года. Вот вторая точка. Фейерверки, там я не знаю, запуск змея, Хеллоуин, провинциальные похороны — все эти точки мало-помалу населяли полотно, и в один прекрасный день я посмотрел и изумился: «Кажется, я написал картину!» 

Когда тебе семнадцать, ты знаешь все. Но если тебе 85, и ты по-прежнему знаешь всё, значит, тебе по-прежнему семнадцать.

Да-да. Когда мне было семнадцать, я не мог ничего. Я не мог написать ни стихотворения, ни эссе. Даже короткого рассказа я не мог написать.

В старших классах школы, где я учился, велась антология — ученики сами о себе писали короткие сочинения. Моего там ничего не было — я не мог сложить на бумаге и двух слов.

Так я и окончил школу неумёхой. Я вышел в мир беспомощным существом, зная твердо только одно: я хочу быть писателем.

И я устроился на работу в газетный киоск. И друзья проходили мимо и спрашивали: «Что ты тут делаешь?» И я им отвечал: «Я становлюсь писателем».

«Как можно им стать писателем, стоя тут?»

А вот как. Каждое утро, проснувшись, я писал короткий рассказ. А после работы шел не домой, а в библиотеку. Я жил в библиотеке. Меня окружали лучшие в мире возлюбленные, — ими были книги.

Редьярд Киплинг любил меня. Чарльз Диккенс любил меня. Герберт Уэллс любил меня. Жюль Верн любил меня.

Эти любовники изменяли мою жизнь. Они смотрели на меня в упор. Когда ты входил в библиотеку, ты попадал в удивительную атмосферу, ты вдыхал её, ты плавал в ней. Ты становился писателем, плавая посреди библиотеки. И сквозь тебя проходили вибрации. Они оставались в тебе навсегда.

Я не думал о том, как мало я умею. Я был так поглощен любовью к книгам на полках, что просто некогда было думать о собственных несовершенствах.

Ведь в чем сила любви? Любовь заставляет тебя звучать даже после того, как музыка закончилась.

Вот почему нужно постоянно быть в состоянии влюблённости во что-нибудь. Вот в моем случае — в библиотеку, в книги, в писательство. Даже если то, что ты сам напишешь — ужасно, ты безжалостно выбрасываешь написанное и принимаешься за чистый лист.

Понимаете, мне было двадцать два года, когда я написал первый сносный рассказ. Я сидел за машинкой, и когда я его закончил, слезы потекли по моим щекам.

А что был за рассказ?

Он назывался «Озеро» Его потом включили в один из моих сборников. И вот тогда я ясно почувствовал: только что я написал первый хороший рассказ — после десяти лет, после десяти лет. И с тех пор я стал писать хорошо.

Это было тогда. А сегодня же никто, кажется, больше не интересуется этими библиотечными вибрациями, как не интересуется библиотеками и книгами. Скорее ждут, когда книга станет сценарием для Голливуда. Ваше отношение к кино ?

Я бы так сказал: хороший кинорежиссер должен быть писателем. Он должен испытать нечто подобное. Он должен примерять мой опыт на себя. Он должен быть полон деталями. Полон теми точками жизни, о которых я упоминал.

Даже не пытайтесь усмотреть за всеми фильмами со всеми их взрывами и прочей банальностью. Следить надо за великими режиссерами — вот недавно я пересмотрел «Лоуренса Аравийского» Дэвида Лина — я бы душупрозаложил, чтобы только написать сценарий для этого режиссера.

Или вот фильм русского режиссера, который я видел тридцать лет назад — о парне, который пошёл на войну и, в конце концов, погиб. И ты сливался с героем и вместе вы проходили испытание за испытанием. В кинотеатре ты плакал, но это были слезы радости от знакомства с большим произведением.

А Вам понравилась экранизация «Войны и мира» Толстого, сделанная С. Бондарчуком?

Ну, об этом судить лучше вам, русским. Потому что это ваша национальная эпопея, вы цитируете «Войну и мир» как Библию. Но, на сколько я могу судить, русская киноверсия грандиозна. Потому что ухвачен дух, дух книги, это замечательно.

И вы встречались с Бондарчуком здесь, в Голливуде?

Да, у меня была своя киноассоциация, и я показал здесь в Голливуде «Войну и мир». Был дан приём, и все большие режиссеры Голливуда тех лет собрались, чтобы встретиться с Бондарчуком. Были Барри Уайлдер, Уильям Уайлер, Джон Уэйнс, режиссёр, Форд, режиссёр фильмов с Гретой Гарбо и другие знаменитые режиссёры. Они все выстроились в длинную очередь, и Бондарчук шел вдоль нее, и узнавал многих: «О, мистер Форд, мне нравится ваш фильм». Узнал режиссера Греты Гарбо, ещё кого-то узнал.

Я пристроился в самом конце очереди и молча наблюдал за всем этим. Бондарчук закричал мне — «Рэй! Брэдбери! Это Вы?» И он подлетел ко мне, сграбастал меня в объятиях, потащил вовнутрь, и схватил бутылку этой «Столичной», усадил за свой стол, где сидели его близкие друзья. И все режиссеры, стоявшие в очереди, — самые известные режиссеры Голливуда, недоумевали. Они смотрели на меня и говорили: «Кто этот Брэдбери?» И чертыхаясь, они ушли, оставив меня с Бондарчуком наедине.

Как вы думаете, почему он выделил именно вас?

Почему? Да просто он любил меня. И он знал мои книги. Ему было наплевать на голливудских магнатов. Но ему было не наплевать на «Марсианские хроники».

Когда Вы слышите слово «Россия», что первое приходит Вам на ум?

Я думаю о народе, полном страсти и любви. И лучшие дни его ещё впереди. Они уже не за горами, они не так давно уже начались. Рано или поздно русские научатся любить себя и верить в себя, они овладеют будущим. Притом овладеют любовью, а вовсе не войнами или диктатурой. Это произойдет, когда они, наконец, узнают себя самих и обнаружат, что они умеют любить, как никто другой.

Вот что я думаю. В этом убеждает меня русская литература, русские фильмы. Просто русские ещё не стали внутренне свободны, еще до конца не освободилась их энергия, их страсть. Так что предстоящее столетие увидит, как русские люди освободятся от всего, что сковывало их внутренне последние триста лет. И Россия станет сверхмощной державой только благодаря тому, что люди научатся любить самих себя.

А разве не благодаря нашему газу, нефти, углю?

Нет. Эти вещи важны, чтобы выжить, но они не заменят самой жизни.

Догадываетесь ли Вы о том, как Вы популярны — хотя нет, не популярны, а любимы в России? Знаете ли Вы, как Ваши книги — на тот момент очень редкие, заметьте, книги, ведь достать их было нельзя, — передавались из рук в руки, как их читали под одеялом с фонариком, быстрей, быстрей, потому что наутро их нужно было передать следующему на очереди? Знаете ли?

Да, у меня есть фэн-клуб в Москве. И пять лет назад они прислали мне плёнку, на которой все вместе спели «С днем рождения тебя». И это была любовь, как она есть. Да. Это прекрасно.

Но если Вы не против, вернемся к нашей игре в определения.

Во многих из них повторяется идея машины времени.

А что такое Время? Ведь нет же молекулы Времени?

Мы все — машины времени. Время, время — его можно увидеть на нас и внутри нас. Вот почему мне так нравится общаться со стариками. Всю свою жизнь я нахожусь под очарованием стариков. Потому что я знаю, что сейчас я нажму его потайную кнопку, и окажусь в 1900 году, или на Гражданской войне, — а в детстве я встречал ветеранов Гражданской войны.

Так что каждый из нас — машина времени. Время существует только в нашей голове. Время не существует снаружи нас. Время — это память.

Итак, время для Вас субъективно. И все же есть у него своя воля. И зачастую эта воля сильнее нас. Как тут не вспомнить историю Элен Луис и Билла Форрестера из «Вина из одуванчиков». Разве эта история не о том, что Время распоряжается нами порой несправедливо — Элен слишком стара, Билл слишком молод для этой встречи? Это ли не история об ошибке Времени?

Это один из самых любимых моих сюжетов. Он — чистая правда. Мы все встречаем людей, для которых мы либо слишком молоды, либо слишком стары.

И в двадцать лет я встречал женщин, которые были на сорок-пятьдесят лет старше. И они были моими возлюбленными и учителями одновременно.

И вообще-то в хорошем браке люди всегда учат друг друга. Вы учите друг друга науке жизни. Ежедневно соприкасаясь, лёжа на одной подушке, вы влияете друг на друга помимо воли. Вот стоит шкаф с книгами моей жены, а напротив — мои книги. Видите, какое переплетение? Она была моим учителем и возлюбленной одновременно.

Она любила французскую историю, она любила английскую историю, она любила итальянскую историю. Она была историком. Она была лингвистом. Она любила языки — видите, сколько книг по сравнительной лингвистике? Она изучала слово как таковое. Изучала науку о значении слов. Она была библиотекарем. Она работала в книжном магазине — вот там мы и познакомились.

Кем же еще быть жене писателя, как не библиотекарем?

Правильно. Неким библиотекарем моей жизни. И вообще все девушки, с которыми я встречался в молодости, были библиотекарями, учителями английского или продавщицами книг.

И вот мы подошли к следующему важнейшему определению — определению любви. Что есть любовь?

Это когда узнаёшь себя, встречая себя же. Когда в книжном магазине я встретил Мэгги, я вмиг понял, что встретил себя. И когда мы заговорили, я понял, что говорю сам с собой.

Когда мы поженились шестьдесят лет назад, у нас не было денег. Не было, не было. И каждое утро она уходила на работу, чтобы я имел возможность писать. Тогда я писал короткие рассказы о Марсе.

И при этом она всегда знала, что замужем за великим писателем.

Э, нет, не тогда. Тогда-то все ее друзья говорили: «Не выходи замуж за Рэя, он затащит тебя в никуда».

А предложение ей я сделал так: «Мэгги, я собираюсь на Марс и Луну. Хочешь со мной?»

И она ответила «Да».

Это было лучшее «да» в моей жизни.

Так она и вышла замуж за писателя, который вел её в никуда, и, вдобавок, без денег. Первые два года у нас даже не было телефона. Мы снимали крошечную квартирку в Винус, по соседству с бензозаправкой. Там на стене висел мой первый телефон. Я подбегал к нему, брал трубку, а люди думали, что звонят мне домой. Не было даже телефона, что уж говорить о машине. У нас ничего не было.

Но знаете, что у нас было? Любовь.

Мы занимались любовью на океанских волнорезах по всему побережью — на волнорезе в Венис, на волнорезе в Санта-Монике, на волнорезе в Оушен Парк. И если бы построили новый волнорез, мы бы туда бы примчались и там бы отметились. Вот что такое любовь — у нас не было денег, но у нас были мы.

А какова природа страсти?

Если чего-нибудь не любишь — не делай этого.

И наоборот — если любишь, осилишь, что угодно. Я доказал это на примере своей жизни.

Я люблю театр, и ушло двадцать пять лет прежде, чем я написал пьесу. Страсть сделала свое дело, — теперь я могу писать пьесы.

Я хотел писать короткие рассказы, я умел это делать, но я упорно пытался писать их — пытался страстно, страстно — и теперь я пишу короткие рассказы.

Я хотел писать киносценарии, но не знал, как. Джон Хьюстон дал мне шанс написать сценарий фильма «Моби Дик». В какой-то момент работа зашла в тупик. И тут свершилось чудо. В лондонской гостинице, где я работал тогда над сценарием, я случайно взглянул в зеркало и сказал себе: «Я — Герман Мелвилл». И тут же в зеркале увидел, как сквозь мои черты проступили черты Мелвилла. Я тут же подскочил к машинке, и за следующие восемь дней написал сценарий — и это только от страсти, только от страсти! Вовсе не от ума.

Нельзя писать умом — надо быть в письме, прожить жизнь над машинкой, понимаете.

И я промчался через весь Лондон со сценарием под мышкой, вручил его Джону Хьюстону с криком: «Вот, возьми и читай!»

Он открыл рукопись и воскликнул: «Господи, это именно то, что надо! Как это получилось?»

И я сказал: «Все очень просто. Дело в том, что перед тобой стоит Герман Мелвилл. Только читай скорее, через пару минут он уйдет».

Значит, страсть — это ворота, через которые твой дар попадает в этот мир и становится ощутим физически ?

Да. Нужно быть одержимым жизнью каждый день. И одержимым страстью.

Трезвый ум — еще не всё. Мало знать, что любишь. Надо быть тем, что любишь. Надо смело идти вслед за страстью.

В девять лет мультфильм про Бака Роджера вторгся в мою жизнь. Это было в октябре 1939 года. В газете я увидел кадры из мультфильма о будущем. Я впился в них глазами — это ли не было страстью! Я стал вырезать кадры этого мультика из всех газет. Я улетел в будущее, да так и остался в нём на всю жизнь.

Вот как это было. А через два года из-за этой самой страсти я стал писать сам. И писал свои варианты продолжения марсианских историй Эдгара Берроуза. Я не выбирал это занятие сознательно, все происходило по страсти. Получается, что вся моя жизнь — история страсти.

Выходит, что страсть — это некоторый антоним ума? Страсть — то, что открывает в тебе зверя?

Страсть взрывает тебя. Нельзя жить, как ребенок, который ждет-не дождется Рождества с подарками под ёлкой. Всю жизнь я просыпаюсь каждое утро и говорю себе: «Я жду-не дождусь именно этого дня». Вот что такое жизнь, и вот что такое страсть.

Простите, что перебиваю, но это невозможно терпеть. Кто это такой ходит за Вами?

О, это Хэлли, полное имя Хэллоуин. Это кошка из праздника Хэллоуин, она выглядит, как тыква со свечой внутри. Получается, это кототыква.

Вы описываете страсть как весьма условие, необходимое для человеческой продуктивности. Но ведь во всех конфессиях страсть описывается как кратчайший путь к пороку?

Молодым людям я всегда говорил: не стойте на краю обрыва в раздумьях, что делать дальше. Прыгайте, и обретайте крылья в падении. Вот что такое писательство, вот что такое актерство, вот что такое борьба, вот что такое любовь.

Мало кто из ныне живущих на Земле писателей имеет больше международных и национальных наград, чем у кого бы то ни было. А что для вас прижизненная слава и награды?

А для меня это ничто. Настоящая награда — в другом. Два года назад я был в мэрии Лос-Анжелеса, мэр произносил речь в мою честь, вручил мне какую-то награду, публика хлопала. Но вот когда меня в моем кресле повезли к выходу, какой-то юноша схватил меня за рукав и выдохнул мне в лицо: «Вы изменили мою жизнь». Вот это больше, чем слава, понимаете?

Потому что я-то знаю, что по призванию я — учитель. Я вовсе не писатель-фантаст, я не выдумщик историй про ракеты и планеты, я учитель. Я преподаю вам жизнь. Я учу вас любить. Я изменил его жизнь, он только потом заметил, как.

Я же знаю, как и Вы; Вы-то тоже здесь по страсти. Вы пришли ко мне сегодня, потому что вы хотели прийти. Не потому, что это ваша работа, а потому что вам нравятся книги Рэя Бредбери, я же вижу. И это выше, чем слава. Ибо любовь — это всё.

Любовь — это всё?

Всё. Ваше присутствие здесь — акт любви. И я отвечаю на эту любовь, и я объясняю, каково для меня значение страсти. Ведь умом жизнь не постигнешь. Ум порой принимает неверные решения.

Я хожу на приемы в Голливуде, вижусь со знаменитыми режиссерами и продюсерами. И по возвращении спрашиваю у своего желудка: «Ну как?» И бывает, желудок отвечает «Э-э-э». И если так, я больше туда ни ногой. Я ничего не решаю здесь, я все решаю здесь. Мой желудок знает, смотрю ли я в лицо лжеца или вора, или просто глупого человека.

Поэтому надо избегать решений холодного разума, надо поступать по страсти. Надо посмотреть в лицо человека и спросить свою интуицию: можно ли ему доверять?

Мне как-то предложили написать сценарий для телесериала. Ходили вокруг меня несколько лет, они предлагали деньги, обещали то, сё. Но я смотрел в их лица и понимал, что я им не доверяю. У продюсера были такие мелкие острые зубы, как у барракуды. Дай ему волю, он съел бы меня заживо. В конце концов, я позвонил ему и сказал: «Не буду я с вами работать».

А другой продюсер пришел ко мне и сказал: «Я сниму сериал так, как вы захотите». Я спросил: «Вы что же, позволите мне написать шестьдесят серий, все, что я захочу? И пустите меня на площадку с моими советами?» И потом мы целый год регулярно встречались, обедали вместе, я смотрел другие его картины, и по прошествии года я сказал «Да, вы можете снять сериал по моему сценарию». Но на это ушел целый год. Я не был в нем уверен. Ведь интуиция тоже дает порой промашку. Но время все прояснила. И сериал вышел удачный. Очень хороший.

А что, собственно, произошло за этот год?

Он заговорил, как вы. Вот вы только что упомянули рассказ, который никто никогда не вспоминает — историю Элен Льюис и Билла Форрестера, обычно все спрашивают про прогнозы на будущее. Значит, мы с вами говорим на одном языке. Потому что вы упомянули сюжет, который я сам люблю больше всего. И вот если вы когда-нибудь придете и скажете: «Есть у вас один рассказ, который я люблю и хочу снять фильм по нему». И вы знаете, что я вам скажу? Я скажу «Да. И у вас может получиться. Отправляйтесь на съемки».

Спасибо. Хорошо. И остается еще одно важнейшее определение, о котором нельзя не спросить. Это смерть. Когда кто-нибудь жалуется на жизненные испытания, я думаю, что испытания — это милость господня. Так бог отвлекает человека от его главной, настоящей проблемы. А она в том, что каждый человек рано или поздно умрет. Но если бы человек думал об этом день и ночь, его жизнь стала бы пыткой. Не так ли ?

Он стал бы Вуди Алленом. Ха-ха-ха. Потому что это он постоянно об этом думает. Вот это в нем забавляет больше всего. Шучу, конечно.

Я так не думаю, знаете, почему? Потому что я-то буду здесь всегда. Этот ящикс моими фильмами и полки с моими книгами, беседы с людьми убеждают, что сотня-другая лет у меня есть в запасе. Может, не вечность, но уже неплохо, не так ли? Ведь большинство книг забыто вместе с их авторами.

Так что смерть не занимает меня. Мне еще есть, что делать.

О чем Ваша последняя книга?

Это продолжение «Вина из одуванчиков».

Продолжение?

Да, оно называется «Прощай, лето». Я только что продал его издателю, и книга выйдет в следующем году.

Дуг стал старше. Ему теперь восемьдесят.

Нет, ему все еще двенадцать. Он все еще учится.

Значит, смерть не надо воспринимать как финальную трагедию?

Нет. Надо готовиться к смерти. Но как? Через любовь к жизни. И тогда на смертном одре ты скажешь себе: я сделал то-то, сделал то-то, Я навредил очень немногим. Я старался не делать людям больно. Каждый день жизни я делал свою работу. И вот теперь я плачу по долгам. Смерть — это форма расплаты с космосом за чудесную роскошь побыть живым. Хоть раз! И вот на смертном одре ты будешь победителем. Ты посмотришь в глаза самому себе. Не окружающим — себе самому. Про себя я знаю: я делал хорошую работу каждый день моей жизни восемьдесят лет. Это чертовски здорово. А?

Я не собираюсь себя хоронить — это с успехом за меня сделают другие. Но на смертном одре я скажу себе «Ну и молодчина же ты, Рэй. Молодчина». А на могильном камне я попрошу написать заглавия пары моих книг. И прохожие смогут прочесть их четче, чем финальные титры на экране."

Как вам этот теле-диалог? Жаль, что я так и не видела на тв экране это интервью, но вот сейчас спустя пять лет читаю эти строки телеинтервью Рея Брэдбери и понимаю, что ничего не проходит даром: и Время, о котором говорил писатель, действительно никуда не ушло - Оно внутри нас, - и это сейчас я сижу рядом и слушаю беседу в Лос-Анджелесе дома у Рэя Брэдбери:)) 

Я возвращаюсь к прошедшему, к Прошлому писателя-фантаста, о котором в 2004 году "почти" автобиографическую статью написал Сергей Бережной и она называлась "Живые машины времени, или Рассказ о том, как Брэдбери стал Брэдбери" (© Сергей Бережной, 2005 http://barros.rusf.ru/article236.html) Полный текст Вы можете прочитать в инете по ссылке, что указана (см.выше), а я процитирую часть это большой статьи, написанной как послесловие к так и не вышедшему в итоге сборнику рассказов Рэя Брэдбери:

"...Одна жизнь - между легендой и современностью. Это кажется немыслимым. Невозможным.

Брэдбери был прав: люди - это живые машины времени.

Стоит осознать, как коротка история жанровой фантастики - и становится очевиден масштаб перемен, произошедших в культуре на протяжении XX века. То, что называли фантастической литературой во времена Гернсбека, разительно отличается от того, что называется фантастической литературой сейчас. Но мы привычно кладем эти мало чем схожие литературные направления в одну и ту же корзину, не задумываясь, что тем самым лишаем термин "фантастика" всякого внятного смысла. Грандиозная эволюция, которую прошла за это время литература свободного воображения, как будто скрыта за одним окаменевшим словом, из-под которого гиганты один за другим выбирались из гетто масскульта в общепризнанные классики.

Джон Р.Р. Толкин. Ричард Матесон. Курт Воннегут. Джеймс Баллард. Харлан Эллисон. Урсула Ле Гуин.

И, само собой, Рэй Брэдбери. 

Рэй Дуглас Брэдбери родился 22 августа 1920 года в Уокигане, штат Иллинойс. Связь с американской древностью Рэю была обеспечена - английские предки его отца обосновались на новом континенте еще в 1630 году. Его мать была по национальности шведкой, так что по материнской линии Рэй Дуглас вполне может считать себя потомком викингов (наша машина времени уходит в прошлое все глубже и глубже). С ней у мальчика всегда было полное взаимопонимание. Отец, напротив, держал его на некотором расстоянии. Позже, уже когда Рэй повзрослеет, их отношения наладятся, и тогда в сборнике "Лекарство от меланхолии" появится необычное посвящение: "Моему папе, чья любовь, хоть и столь запоздалая, так радостно меня удивила"...

Радостное удивление - пожалуй, именно этими словами можно описать мироощущение многих произведений Брэдбери, посвященных детству. Кажется, что он никогда не переставал играть с этим миром.

Но его воображение будоражили и детские страхи. В раннем автобиографическом эссе он писал:

"Среди моих первых воспоминаний есть и такие: я поднимаюсь ночью по лестнице и вижу мерзкое чудовище, поджидающее меня на предпоследней ступеньке. Я вскрикиваю и бегу изо всех сил к маме. Затем мы поднимаемся по лестнице вместе с ней. Чудовище неизменно прячется. Маме так ни разу не удалось его увидеть. Временами мне было даже обидно, что ей не хватает воображения... Все первые десять лет моей жизни призраки, скелеты, и прочие детские страхи постоянно квартировали в моей голове".

Но в этой голове квартировали не только детские страшилки - с самого раннего детства у Рэя была неодолимая тяга к волшебному вымыслу. Он с упоением слушал, как мама читала ему "Волшебника страны Оз", и с точно таким же восторгом внимал тетушке, которая сказкам предпочитала рассказы Эдгара По. Взрослые брали мальчика с собой в кино, где он смотрел "Призрак оперы" и "Затерянный мир". Однажды он попал на выступление знаменитого иллюзиониста Блэкстона. Магия произвела на Рэя совершенно неизгладимое впечатление. Он захотел стать фокусником. В 1928 году (в том самом, который через много лет станет волшебным годом "Вина из одуванчиков") мир восьмилетнего Рэя повернулся раз и навсегда - совершенно случайно к нему в руки попал номер "Amazing Stories Quarterly" - толстого ежеквартального журнала фантастики. Это было бумажное сокровище, преисполненное магии. На ярко-желтой обложке гигантские, больше двух метров ростом, красные муравьи преследовали человека. Какой мальчишка смог бы спокойно смотреть на такое? Обложка обещала невероятные приключения. Обложка будила именно то, что стало едва ли не главным достоинством ранней журнальной фантастики - ощущение Чуда. Восторг перед этим чудом легко перекрывал страх перед чудовищами. Точнее, чудовища сами собой становились частью пронизывающего мир волшебства...

Словно фрагменты сложной головоломки, щелкнув, встали на свои места, и с этого момента жизнь Рэя пошла в строго предопределенном направлении. Впрочем, пока он об этом не догадывался.

Но рок уже разгонял маховик его судьбы. В 1932 году бедствия Великой Депрессии сорвали семью Брэдбери с места. Из Иллинойса они переехали в Аризону.

За день до отъезда Рэй снова попал под действие магии. Мистер Электрико, иллюзионист из бродячего цирка, разбившего шатры на берегу озера Мичиган, сказал мальчику, что узнает в нем старого друга, который погиб в 1918 году в Арденнах. По словам мага, Рэй унаследовал его душу. Это было не на представлении, фокусник просто разговаривал с ним.

"Почему он сказал это? Не знаю. Может быть, он увидел во мне готовность принять какую-то новую судьбу? Откуда мне знать... Но я помню, что он сказал мне "Живи вечно" - и подарил мне мое будущее, а заодно и мое прошлое - много лет жизни до того дня, когда его друг погиб во Франции..."

Сам Брэдбери уверен, что начал писать именно благодаря встрече с Мистером Электрико. Почему бы нам не поверить ему?..

В Аризоне Рэя ждал настоящий клад: один из местных ребят собрал целый ящик журналов фантастики, и Рэй прочитал их все. Истории о Тарзане и марсианские эпопеи Эгара Райса Берроуза настолько потрясли его воображение, что он, не в силах преодолеть жажду новых приключений, принялся творить их сам.

Тем летом его настоящей Машиной Чудес стала игрушечная пишущая машинка, у которой были одни только заглавные буквы.

Еще двумя годами позже, в 1934 году, судьба и Депрессия переносят его семью в Лос-Анджелес. К этому времени Рэй превращается в полноватого очкарика, традиционного школьного изгоя, которого сверстники никогда не зовут играть в бейсбол. Что ему остается? Только чтение. И фантастические рассказы, порожденные его воображением... В 1950 году он напишет: "Никто не может постареть, пока не осознает вполне, насколько он одинок в этом мире".

Еще через несколько десятилетий станет ясно, что сам он этого так вполне и не осознал.

Возможно, со временем Рэй тоже научился бы не обращать на них внимания, забросил журналы и стал обычным работягой. К тому шло, и к тому бы пришло, если бы рок не продолжал раскручивать свой маховик - если бы не чудеса.

В Калифорнии было возможно все. Однажды он заехал на роликах в Голливуд и приехал домой в лимузине бывшей кинозвезды и будущей королевы голливудских сплетен Луэллы Парсонс. А вот 13-летний Брэдбери стоит рядом с Джорджем Бернсом, в прошлом популярным радиоведущим, а в будущем - известным актером и лауреатом "Оскара"...

Рэй всегда был там - в неуловимом промежутке между прошлым и будущим, и никогда не терял способности охватить взглядом и то, что уже было, и то, что еще не сбылось...5 сентября 1937 года Рэй Брэдбери, наконец, вышел на скоростное шоссе, по которому его судьба рванула вперед - без светофоров и остановок на дозаправку. Именно на том заседании кто-то вручил ему первый номер самодеятельного клубного журнала "Imagination" (отпечатанного на машинке, размноженного на ротаторе и пробитого у корешка тремя скрепками), где были опубликованы рассказы и статьи членов Лиги. Брэдбери вдруг осознал, что в таком журнале могли бы публиковаться и его рассказы. Предложить их в настоящий журнал он бы не осмелился, но в такой - почему бы и нет?..

Его первая фэнская публикация состоялась уже через четыре месяца - в январе 1938 года в очередном выпуске "Imagination" появился рассказ "Дилемма Холлербокена". Рассказ был старательно снабжен всеми недостатками любительской прозы, но как минимум сюжетная его идея была свежа: герой накопил невероятное количество энергии благодаря тому, что сумел "остановиться во времени", и эта энергия должна была немедленно высвободиться, если бы он снова начал "двигаться ".

Время, энергия времени, человек и время - все это было уже в самом первом его опубликованном рассказе!

..летом 1939 года Брэдбери выпустил первый номер своего собственного фэнзина "Futuria Fantasia"...С подготовкой первого номера (всего Брэдбери сделал четыре выпуска) совпало первое (и последнее) политическое затмение, постигшее будущего классика - он увлекся идеями технократии. В 1930-х годах это было весьма модное поветрие, этакая новая химера, рожденная в болотах всеобщего уныния от брака Депрессии с техническим прогрессом. Технократы утверждали, что научные методы управления экономикой позволят сделать ее максимально эффективной, и у общества не останется другого выхода, кроме как немедленно процвесть. Для этого нужно было дождаться, когда неэффективная капиталистическая экономика сама себя скушает. Депрессия - это только начало, говорили идеологи технократии. Если все пойдет так, как предсказывает суровая логика, то к 1945 году Америка будет лежать в руинах. У народа просто не будет иного выхода, кроме как вручить свою судьбу в руки наиболее продвинутых инженеров, ученых и мыслителей, которые смогут подняться над сиюминутными проблемами и объединенными силами решить задачу построения идеально устроенного общества. Брэдбери в те времена еще вполне бодро принимал предложения по воплощению в жизнь всяческих утопий. Но (машина времени - щелк, щелк, щелк) - уже через несколько лет он будет воспринимать технический прогресс как одно из многих фантастических чудовищ, выпестованных человеческой недальновидностью. А уж утопии, особенно воплощенные в жизнь, станут для него едва ли не главным кошмаром...

Потому что утопии - это те же детские мечты. Став былью, они немедленно оказываются не нужны и погибают.

Но тогда, в 1930-х годах, писатели и любители фантастики относилась к социальным экспериментам без особенных "предубеждений" - если можно было фантазировать в области науки и техники, то почему бы не пофантазировать и по части социального устройства? Некоторые из молодых фэнов, помогая "сделать сказку былью", даже решались на следущий шаг и становились членами компартии США - впрочем, после подписания пакта Молотова-Риббентропа и резкой смены этой партией "генеральной линии " (от тотальной критики фашизма к объявлению Гитлера главным союзником) все они, за редким исключением, партбилеты сдали. При всей любви к фантастике (и, может быть, именно благодаря ей), они все-таки не были совсем уж наивными юношами.

Технократия, хотя и предлагала столь же "научный", как и коммунистическая теория, подход к общественному переустройству, была для американцев все-таки меньшим пугалом, чем "красная угроза". Это был не очень страшный ужас. Кое-кому из молодежи нравилось.

"Мне кажется, - писал тогда Брэдбери, - что технократия сочетает в себе все мечты и надежды фантастики. Именно об этом мы мечтали столько лет - и скоро наши мечты могут воплотиться в реальность..."

Через десять лет, перечитывая эти строки, он испытывал перед некогда превозносимыми им идеями только ужас.

Брэдбери игрался с технократической утопией недолго - в первых номерах "Futuria Fantasia" ей уделялось довольно много места, но постепенно тема сошла на нет. Публиковать фантастические рассказы ему было интереснее, чем социальные прожекты. К тому же, здесь наблюдались определенные достижения: например, для четвертого (и, увы, последнего) номера фэнзина Брэдбери выпросил рассказ у самого Роберта Хайнлайна - почти невероятная удача, даже с учетом того, что Хайнлайн поставил главным условием публикацию рассказа под псевдонимом "Лайл Монро". Обложки для журнала рисовал Ханнес Бок - еще один приятель Брэдбери по Лиге, художник-любитель, тогда еще никому неизвестный. Именно его рисунки Брэдбери захватил с собой, когда летом 1939 года отправился в Нью-Йорк на самый первый в мире WorldCon - всемирный съезд любителей фантастики. Всемирным этот съезд назывался, скажем прямо, ради красного словца, съехались на него только американцы, но ничего подобного нигде в мире тогда больше не проводилось. Помимо участия в съезде, Брэдбери предпринял в Нью-Йорке еще одно важное для истории деяние - он зашел в редакцию ежемесячника "Weird Tales" и встретился с редактором журнала Фэрнсуортом Райтом. Во-первых, он хотел выяснить, есть ли какие-то перспективы публикации в журнале его собственных рассказов (перспектив, впрочем, тогда не нашлось). Во-вторых, он предложил Райту посмотреть работы Ханнеса Бока - и здесь попадание было точным. Райту стиль иллюстраций понравился, и вскоре с подачи Брэдбери графика Ханнеса Бока стала регулярно появляться в журнале, а сам он быстро сделался одним из популярнейших художников-фантастов. Сам же Брэдбери нашел в Нью-Йорке нечто большее, чем возможность издаться: он нашел себе литературного агента. Джулиус Шварц был тогда одним из немногих активистов, кто тратил время на пристраивание чужих рассказов в журналы. (Позже он найдет себе более престижное и творческое занятие и останется в истории массовой культуры как ведущий редактор комиксов про Супермена и Бэтмена).

Брэдбери отдал Шварцу свои рукописи и вернулся в Лос-Анджелес - работать.

За неимением других средств к существованию, он работал разносчиком газет. Будущий классик носился по улицам с криком "Последние новости!" добрых четыре года, с 1938 по 1942, одновременно придумывая новые рассказы, наблюдая за людьми, подмечая яркие детали... Если у него хватало на это сил. Вы никогда не бегали по улицам с тяжеленной пачкой газет? Попробуйте. Очень способствует творческому росту, если удастся сохранить дыхание.

Через много лет он написал об этом времени: "Когда я продавал газеты, друзья спрашивали меня: "Что ты тут делаешь?" Я отвечал: "Становлюсь писателем". "Ты выглядишь не по-писательски", - говорили они. "Зато я чувствую себя как писатель!" - возражал я". Только в 1941 году (через полтора года после знакомства с Брэдбери) Шварцу впервые удалось продать его рассказ. "Мятник", написанный еще в 1939 году и позже переписанный приятелем Брэдбери Генри Хассе, принес соавторам на двоих 27 с половиной долларов (минус причитавшийся агенту процент). Это была история ученого, который во время демонстрации своего изобретения нечаянно угробил два десятка ведущих светил мировой науки и был за это наказан бессмертием - и созерцанием бесконечной смены эпох. Рассказ был откровенно слаб в литературном отношении, но, по какому-то странному стечению обстоятельств, это снова был рассказ о времени.

Время не отпускало его.

В 1942 году Брэдбери решил, что хватит с него "газетной" работы. Он выбрал из своих рукописей все, что можно было читать без риска для рассудка, и отправился в Нью-Йорк к Шварцу, рассчитывая на его дружеский совет.

..Может быть, помогла диета, может быть - советы мудрого Шварца, но рассказ "Дудочник", написанный Брэдбери во время их совместного сидения, удалось пристроить довольно быстро. Это был первый опубликованный "марсианский" рассказ Брэдбери - достаточно прилично сделанный для профессиональной публикации, но не настолько хороший, чтобы удостоиться включения в какой-нибудь из его важных авторских сборников...Брэдбери засел за машинку и принялся писать - один рассказ за другим, не давая себе ни малейшей поблажки и выдавая текст десятками страниц в день. Ни один из этих рассказов не был принят ни в одном журнале фантастики. Но он упорно продолжал искать свой "голос", и монолитная суровость редакторов стала давать трещины. Рассказик в "Thrilling Wonder Stories", другой в "Weird Tales"- иногда подражая другим, иногда изобретая что-то свое. "Ветер" он писал, держа в голове стилистику Хэмингуэя. "Толпа" выросла из стилистики Эдгара По...

К середине 1943 года его упорство принесло первые успехи. Его рассказы стали регулярно появляться в "Weird Tales", реже - в других изданиях, менее значимых. Самым известным журналом фантастики оставался "Astounding" Джона Кэмпбелла - тот первым читал каждый новый рассказ Брэдбери, но не проявлял ни малейшего желания их публиковать. Такая фантастика ему не подходила.

Поэтому Брэдбери мало-помалу стал дрейфовать в сторону литературы ужасов. Детские страхи были ему памятны, и его пишущая машинка превращала их в стильные и необычные истории. В "Weird Tales" его уже числили постоянным автором. А в 1947 году у него даже вышел авторский сборник "Темный карнавал" в издательстве "Arkham House" - вышел и разошелся довольно большим для этого издательства тиражом в три с небольшим тысячи экземпляров.

Но, конечно, для мира "большой" литературы это пока еще не было Настоящей Книгой.

В 1945 году Джулиус Шварц предложил один из рассказов Брэдбери в журнал "New Detective" и внезапно получил совершенно восторженный отзыв. Редактор Райерсон Джонсон писал: "Вне всяких сомнений, Брэдбери - самый интересный начинающий автор из всех, кого мне доводилось читать. Присылайте мне все, что он напишет".

Стена жанрового загона была сломана, мустанги могли уходить в прерию. Рассказы Брэдбери расходились по детективным журналам, журналам мистики, да и по части научной фантастики наметился прорыв - в 1946 году журнал "Planet Stories" опубликовал "Пикник на миллион лет" - первый фрагмент того, что через несколько лет соберется под обложкой с заголовком "Марсианские хроники", - и новеллу "Забытые временем" (которая позже получит новое название "Лед и пламя"), историю взбесившегося времени (опять времени!), за несколько дней пожирающего целые поколения...

Еще важнее было то, что прозой Брэдбери заинтересовались "внежанровые" популярные журналы. Его рассказы появились в "American Mercury", "Charm", "Collier's", "Mademoiselle". Один из этих рассказов Марта Фоули включила в ежегодную антологию "Лучших рассказов года". Другой был выдвинут на премию О.Генри...

Брэдбери вырос на фантастике, он был ее прямым литературным потомком, ее следующим поколением и ее гордостью. Но мир фантастики теперь уже не был единственным доступным для него миром. Теперь для него были открыты все пути. При этом его любимая фантастика по-прежнему оставалась с ним, но самим своим сущестованием он сумел изменить и ее саму, и ее восприятие "внешним миром". Подумать только - глянцевые журналы с миллионными тиражами не считали зазорным перепечатывать его рассказы, уже опубликованные когда-то в "Weird Tales"! О его прозе спорили серьезные критики. Его книги выпускали крупнейшие издательства. Его приглашали писать сценарии для Голливуда...

Мальчик, запоем читавший "Принцессу Марса", теперь написал "Марсианские хроники".

Преисполненный восторга подросток, любовавшийся в цирковых шатрах на живые диковинки, создал "Человека в картинках".

Юноша, увлекавшийся технократическими идеями, стал автором ярчайшего "антитехнократического" романа "451° по Фаренгейту".

Писатель, прежде зарабатывавший на жизнь рассказами ужасов, вырастил "Золотые яблоки солнца"...

В 1950 году, когда вышли "Марсианские хроники" - более полувека назад! - Рэю Брэдбери было всего тридцать лет. Впереди были долгие годы жизни, увлекательной работы, неизменного успеха, неувядающей популярности. Премии, переводы на все языки, признание современников, слава живого классика...

В 1950 году он оставался тем же мальчишкой, который зачитывался "Тарзаном". В том же 1950 году он по-мальчишески плакал, узнав о смерти его автора...

В нем поразительно сочетаются страх перед тьмой и умение радоваться свету. Его любимый праздник - Хэллоуин. Его лучший враг - время. Хрупкое, как крылышко бабочки. Безжалостное, как молодой голос по телефону. Равнодушное, как прилив, который каждую ночь слизывает с песка шедевры старого художника... Пройдет еще полвека (щелк, щелк, щелк - это действительно отсчет лет, или же колесики просто бессильно цокают друг о друга?), и он напишет: "Когда я гляжу в зеркало, я встречаю взгляд мальчишки, чьи голова и сердце переполнены мечтами, восторгом и неистребимой любовью к жизни. Да, у него совсем седая шевелюра - но что с того? Люди часто спрашивают, как мне удается оставаться таким юным, как удается сохранить ощущение молодости. Все просто: пусть ваша жизнь преисполнится всеми возможными рифмами, всеми возможными занятиями, всей возможной любовью. И обязательно находите время для смеха - помните о том, что дарит вам счастье - каждый день, без исключения. Именно так я и поступаю с самого раннего детства".

Я читаю эти строки и лихорадочно думаю - главное, главное, где же главное? Ведь чего-то здесь определенно не хватает!

Потом я переворачиваю страницу - и вижу его лицо. Лицо человека, который жил и в мире науки, и в мире магии, здоровался за руку с далеким прошлым - и невероятным будущим.

Лицо человека, которому суждено жить вечно."

На видео - песня, подсмотренная у sverhrazum "Fuck Me, Ray Bradbury": 

С 22 августа в Лос-Анджелесе, где живёт писатель, проходит целая неделя праздничных мероприятий: чтения, показы фильмов, театральные выступления.

Сам писатель меж тем в интервью изданию «Лос-Анджелес Таймз» ворчит на президента Обаму за то, что тот не занимается покорением Луны и Марса. Как всегда резкий и эмоциональный в своих высказываниях писатель утверждает, что сейчас в его стране «слишком много правительства» и «страна нуждается в революции».

В газете «Аргументы и факты» также в эти дни было опубликовано эксклюзивное интервью писателя (http://www.aif.ru/culture/article/36959) под названием «Я очень люблю рубли»:

«AиФ»: - Скажите, вас уже разрешено поздравлять?

Рэй Брэдбери: - (Cмеётся.) Подождите немножко. Знаете, а девяносто лет - это вовсе не так круто, как я думал раньше. И дело не в том, что я езжу по дому в кресле-каталке, застревая на поворотах… Сотня просто звучит солиднее. Представьте себе заголовки во всех газетах мира - «Брэдбери исполнилось сто лет!». Мне сразу выдадут какую-нибудь премию: просто за то, что я ещё не умер.

«AиФ»: - В 1950 году вы написали книгу, принёсшую вам всемирную славу, - сборник рассказов «Марсианские хроники». Там говорилось: уже к началу второго тысячелетия на Марсе будут поселения, целые города землян. Как вы думаете, почему этого в итоге так и не произошло?

Р. Б.: - Меня часто про такое спрашивают, и я люблю фантазировать над ответами. Чтобы они были разными! Ответ сегодняшнего дня: потому что люди - идиоты. Они сделали кучу глупостей: придумывали костюмы для собак, должность рекламного менеджера и штуки вроде айфона, не получив взамен ничего, кроме кислого послевкусия. А вот если бы мы развивали науку, осваивали Луну, Марс, Венеру... Кто знает, каким был бы мир тогда? Человечеству дали возможность бороздить космос, но оно хочет заниматься потреблением - пить пиво и смотреть сериалы. Вы особенно не обращайте внимания, это старческое брюзжание (смеётся) - мне же скоро сто лет.

«AиФ»: - Зато вы вполне можете назвать себя пророком. В вашем романе «451 градус по Фаренгейту» описывается общество, где народ одержим потреблением, массовой культурой, а книги уничтожаются - их жгут особые команды, называемые «пожарными». Я эту книгу прочитал раз двадцать. Сбылось всё. Ну почти всё... Потребление в XXI веке - это новая религия, а книги читают всё меньше. Это как бы немодно.

Р. Б.: - О, я тоже часто об этом думаю. Написал однажды страшную сказку, а она взяла и обернулась реальным кошмаром. Есть ощущение, что книги умирают. Всё же электронный носитель - это совсем не книга. Для меня мир библиотеки был джунглями Амазонки, которые могли укрыть человека с головой, захватить его шелестом страниц, укутать интересными историями. От монитора всего этого не получишь, там лишь сухой текст, без запаха бумаги - выхолощено, никакой теплоты. Впрочем, опять брюзжу (смеётся). Да что это со мной? Наверное, я самый консервативный писатель-фантаст в мире. Вы слышали, дорогой сэр, какие ужасные обо мне ходят легенды?

«AиФ»: - Минуточку, я сейчас перечислю. Вы не умеете водить автомобиль. Вы не пользуетесь компьютером. Вы не летаете на самолётах. Романы печатаете на пишущей машинке. Да, и у вас нет высшего образования.

Р. Б.: - После этого я добавлю - любые технические новшества вызывают у меня панику. Я их попросту ненавижу. Нет, лифт ещё нормально, правда, мне в доме он не нужен. Я бы не отказался, конечно, от личного космического корабля, но только в том случае, если его подарят вместе с командой и ящиком снотворного. Принял таблетки - и спи по дороге на милый Марс.

Земля в депрессии

«AиФ»: - Ещё меня удивляет вот что: вы - самый успешный в мире  писатель-фантаст. В то же время живёте более чем скромно - маленький домик, никакой охраны, каждая комната завалена книгами, бумагами, рукописями. Такое впечатление, что вы создали себе собственный мир.

Р. Б.: - О нет, я вас обманул. Вы видите вон ту мумию Тутанхамона? (Брэдбери  показывает на сувенир из Египта). Она огромной ценности (смеётся) - я украл её из музея в Каире! Ладно-ладно. Я всегда считал, что труд писателя стоит денег. В СССР издавали «Марсианские хроники», но мне не дали ни рубля. А я очень люблю рубли! (Смеётся.). Хотя я не поклоняюсь деньгам. У меня глаза на лоб лезут, когда человек, заработав миллион, покупает дорогую машину "Порше", обзаводится охраной и  прекращает здороваться с соседями. Мне нужен минимум. И тут вы правы, мой мир - старый дом, по самую крышу заваленный книгами, а выезд оттуда - это как для вас съездить за границу. Зачем? Я же фантаст. Просто закрою глаза и уже вижу себя на Марсе.

«AиФ»: - Какой ваш самый интересный вывод за девяносто лет жизни?

Р. Б.: - То, что всё в этом мире повторяется. Моё детство пришлось на Великую депрессию, а глубокая старость - на крутой финансовый кризис. Ты смотришь в будущее и видишь там причудливые планеты, новые космопорты и машины, летающие по воздуху, а заканчивается всё падением доллара на бирже. Но не стану врать: долго жить интересно. Плохо лишь то, что я пережил дорогих мне людей. Моя жена Маргарет умерла семь лет назад, а не будь её - я никогда не стал бы писателем. Первые годы меня никто не хотел печатать, она же верила, говорила: «Ты будешь знаменитостью». Теперь меня называют живым классиком. Не могу сказать, что мне это нравится, но определённо звучит лучше, нежели «мёртвый классик».

Фантастика мутирует

«AиФ»: - Можно ли сказать, что фантастика в XXI веке мутировала? Когда я читаю современные книги, вижу на страницах шоу: перестрелки, спецэффекты. Но при этом мало мыслей и ещё меньше философии.

Р. Б.: - Да, и эта мутация довольно странная. В моё время фантастика была увлечена будущим - вот откроются новые миры, полетят звездолёты, люди освоят другие планеты, которые, возможно, населены разумными существами. Сейчас больше пишут про апокалипсис: цивилизация уничтожена в ходе ядерной войны, Землю заселили кровожадные зомби. Наверное, население Земли находится в перманентной депрессии - если будущее видится только таким и каждый в своём друге подозревает врага…

«AиФ»: - Ну, вы сами сказали, что всё в мире повторяется. Цивилизация пошла на второй круг - может, она возвращается к первобытному состоянию? Тогда впереди охота на мамонтов и война с помощью дубин.

Р. Б.: - Что ж, если так - значит, нас ожидает новый Юлий Цезарь, новая инквизиция и новое монгольское завоевание. Но зато и новый Леонардо да Винчи, новые Толстой и Достоевский и новые полёты в космос… Надеюсь, хоть на этот раз мы не упустим шанс основать свою колонию на Марсе. А пока я делаю то, что мне хочется, - печатаю на машинке очередную книгу. 

«AиФ»: - Спасибо от всех читателей «AиФ». Последний вопрос: в 2020 году вам исполнится сто лет. Уже можно записываться в очередь на интервью?

Р. Б.: - (Смеётся.) Конечно. Я уверен: за это время с вами ничего не случится!"

И, последнее про Рэя Брэдбери особого рода статью под названием "Свеча за колючей проволокой написала Валерия Ильинична Новодворская. Я опускаю начало, в котором есть фраза: «Он живет отшельником в Лос-Анджелесе, игнорируя Голливуд» не сооветствует действительности: писатель очень много общается с публикой, всю жизнь смотрел голливудские фильмы, сотрудничал с киностудиями и написал три романа о голливудской жизни... Итак, перед вами - вторая публикация этих дней к 90-летнему юбилею писателя-фантаста Рэя Брэдбери  В.И.Новодворской (http://newtimes.ru/articles/detail/25447/): 

"Живой классик, печальный, мудрый и гневный сказочник Рэй Брэдбери — наш старый друг, помощник и соратник советских диссидентов... Рэй Брэдбери — родоначальник философской фантастики, и его интересует Человек. Даже если он марсианин. Фантастику советская цензура пропускала, особенно западную. Сходило с рук: мол, критикуют прогрессивные художники американский империализм, туда ему и дорога. Аналогии не умещались в узком гэбэшном мозгу, они раскусили только Оруэлла. Так к нам попали «Марсианские хроники» (1950) и «451 градус по Фаренгейту» (1953). На Марсе встречаются цивилизации: изысканная, рафинированная, художественная марсианская и грубая, примитивная, милитаристская земная. Марс обречен, зло в хаки торжествует. Рэй Брэдбери ненавидит армии, уставы, оружие, завоевания, жестокость. 

Земля у Рэя Брэдбери много раз сгорала на ядерном костре. Как в рассказе «Будет ласковый дождь». Дом цел, автоматическая печь стряпает ленч, а людей уже нет. «И ни птица, ни ива слезы не прольет, если сгинет с Земли человеческий род. И весна, и весна встретит новый рассвет, не заметив, что нас уже нет». Или очень для нас актуальный рассказ «Завтра конец света» (1951). В одну ночь все человечество узнает, что завтра — последний день. Просто человечество не проснется. И никто не ропщет. Люди моют посуду после ужина, укладывают детей, говорят друг другу «Спокойной ночи». Все знают, за что. За нацеленные друг на друга ракеты, за Холокост, за тоталитаризм, за лицемерие. А мы разве не будем знать, за что — если эта «аномальная жара» с пожарами закончится для нас плохо? За «Норд-Ост» и Беслан, где задохнулись заложники и сгорели дети, за искалеченных и убитых чеченских малышей, за две войны, за грузинский бесславный поход, за Магнитского, за истязание «юкосовцев», за апологетику сталинизма… Ошибки в обращении с прошлым калечат настоящее. Как в рассказе «И грянул гром», когда раздавленная жалкая бабочка эпохи динозавров приводит к установлению диктатуры в XXI веке. Возлюбив Сталина, мы вернули эпоху динозавров. Вообще Брэдбери очень боится компьютеров и холодной современной техники, способной заменить детям родителей. Этих лишних родителей в страшном рассказе «Вельд» съедают голографические львы из детской игровой комнаты. Мир детства и мир старости смыкаются друг с другом и с нами в «Вине из одуванчиков». «Окликнет эхо давним прозвищем, и ляжет снег покровом пряничным, когда я снова стану маленьким, а мир опять большим и праздничным» (А. Галич). Но самым ценным для нас произведением Рэя Брэдбери был и остается «451 градус по Фаренгейту», страшная антиутопия о сож­жении книг, через которую прошло наше поколение. У Брэдбери тайной полицией становятся пожарные. В СССР изымали и сжигали крамолу: Солженицына, Оруэлла, «Ожог» и «Остров Крым» Аксенова, «Реквием» Ахматовой, Галича, Мандельштама, кое-что из Цветаевой, Бабеля, Булгакова и Платонова. Откапывали в гаражах, уносили мешками. Библию тоже забирали как «нелегальщину». Пожарные-поджигатели из КГБ. Нынешняя власть. Сегодня они готовы изымать интернет. 

А откуда у Amnesty International их эмблема: горящая свеча за колючей проволокой? Не из Брэдбери ли? «451 градус по Фаренгейту» дает нам опору на все грядущие века. Двух протестантов сжигали в Оксфорде за веру в XVI веке, и один сказал другому: «Будьте мужественны, Ридли. Сегодня мы зажжем в Англии свечу, которую, я верю, им не погасить никогда». 

Источники: 

http://raybradbury.ru/person/interview/2005_proSvet/

http://barros.rusf.ru/article236.html

http://www.aif.ru/culture/article/36959

http://newtimes.ru/articles/detail/25447/